Поезд из Биркендорфа

Я напишу всё, как было. Нет, не ради предостережений человечеству. Птички поют за окном, рыбки в фонтане прыгают, девчонки на кухне готовят завтрак — на хрена мне здесь какие-то предостережения человечеству? Да и предостерегать всё человечество, в сущности, незачем. Так, несколько незнакомых мне человек, которые эти листочки всё равно не прочитают.

Я напишу всё, как было, — просто потому, что там, где я жил раньше, я привык писать. Я был там писателем. То есть это я сам себя так называл, больше меня называть так было некому. Кроме, разве что, моего бывшего друга — такого же, как я, эмигранта. Он сам был поэтом.

Тогда с чего начнём?

В 1996-м году я эмигрировал из России в Германию… Впрочем, этак начинать, так уж и не начинать вовсе. Лучше пойти на кухню к девчонкам.

Начну прямо с моего друга-поэта. Ему было двадцать три, как и мне, он был высок, худощав, белобрыс, как юный ариец, небольшого роста, склонный к полноте, брюнет. В общем, наплевать на его внешность! Всё это к моему рассказу не имеет отношения. Даже то, что он был поэтом — он мог быть и музыкантом... Впрочем, может быть, он всё-таки не зря был именно поэтом. Может быть, именно поэтому ему достался тот билет, который ему достался?

Суть в том, что мы оба были разнорабочими. Иными словами, мы выполняли ту работу, на которую безработные коренные жители не соглашались вследствие её малооплачивоемости.

В одно прекрасное июньское утро шеф с сияющей улыбкой сообщил, что направляет нас двоих в Биркендорфский филиал фирмы. С той же улыбкой он препоручил дело заму, который и отвёз нас в Биркендорф на своей машине. Обратно мы должны были возвращаться поездом.

Биркендорф… Не знаю, как звучит этот топоним для русского уха. Что-то вроде Берлина и Дюссельдорфа, сцепленных вместе проволочкой? Как бы не так! Вообще, все эти разницы в языках давно сидят у меня в печёнке, а правильнее сказать, что и там они уже давно не сидят. Поиск языковых сходств и различий давно мне наскучил. Тем более, что сейчас я получил то, о чём мечтал всю жизнь — здесь нет иностранцев, а соответственно, нет ни языков, ни сходств, ни различий. Поэтому все одолжения, сделанные моему рассказу русским языком, на этих листах как одолжения не рассматриваются.

Бог мой, Биркендорф, что это была за дыра! Хотя «бог» вряд ли имел к ней какое-то отношение. Как и ко всему остальному. Например, если сейчас я и нахожусь в столь офигенном уголке нашей маленькой вселенной, то никак не по вине этого господина душевнобольных. Потому что он просто не существует — это я заметил ещё в школе на экзаменах…

Напишу лучше так, получится правдивее: чёрт подери! Я никогда ещё не видел, чтобы филиал такой креативной и известной компании размещался в таком глухом и непригодном месте.

В этой деревне не было даже вокзала, не говоря уже о магазинах. Поэтому мы, отработав восемь часов в офисе и проглотив по куску непропечённой пиццы в кафе на втором этаже, направились его искать. Работники фирмы сказали, что он находится в паре километрах по шоссе. Мы не поверили и оказались правы. Пришлось топать километра четыре, если не больше — по велосипедной дорожке у края асфальтовой реки, по которой проносились рои мерседесов и мотоциклов, — прежде, чем мы достигли чего-то, что можно было с натяжкой назвать вокзалом. По крайней мере это была станция, на которой поезд останавливался.

Мы как раз увидели его хвост — связка зелёных сосисок набирала скорость и удалялась. Впрочем, когда мы подошли к расписанию, оказалось, что это был не наш поезд. Они ходили по этой ветке всего четыре раза в сутки — два туда и два обратно, и скрывшийся состав ушёл как раз туда, куда для нас было бы «обратно».

Внутри мы увидели билетный автомат. Я, конечно, предложил ехать без билетов, но мой друг сказал, что попасться кондуктору в первый день работы на новом месте было бы плохой приметой. Мы подошли и увидели, что местный автомат был не такой, как автоматы на нормальных вокзалах. На нём не было кнопок с цифрами, означающими станции. Скорее, он был похож на автомат для банковских переводов — с буквенной клавиатурой и щелями для монет, карточек и купюр. Мы рассмеялись и набрали название нашего города. На вопрос «Правилен ли ваш выбор?» ответили «да», пихнули в щель двадцатку и получили сдачу и два билета по шесть пятьдесят: «Биркендорф — Шлезвиг».

У нас оставалось сорок минут до поезда, и мы решили провести их на перроне. Альтернативы у нас, в общем-то, и не было: на вокзале не было ни кафе, ни газетного киоска, ни даже захудалого цветочного магазина. Такие вокзалы встречаются иногда в немецкой глубинке, и, как это ни прискорбно, там нельзя купить батончик «сникерса» и банку колы для утоления жажды действия.

По подземному переходу мы перебрались на пустой перрон. Пекло июньское солнце, по одну сторону путей стоял лес, по другую — сам вокзал из красного кирпича, казавшийся отсюда сараем заброшенного рыцарского поместья. Мы сняли чёрные жилетки и белые рубашки, закурили и улеглись на две деревянные лавки. Загорали. Когда табак сигарет иссяк, мы, как по команде, поднялись и пошли бродить по перрону в поисках чудес. И одно из них быстро обнаружилось.

Это был муравейник в цветочной клумбе. То есть собственно клумбы в этом месте давно (или никогда?) не было, а был на её месте муравейник. И муравьи караваном шли из муравейника к краю перрона, спускаясь там в неведомую бездну — и назад. Что-то носили. Или шли с пустыми руками. Но когда шли порожняком — видимо, тоже что-то имели в виду.

От солнца и пасторальной простоты вокруг у нас улучшилось настроение, и мы занялись муравьями. Наша игра состояла в том, чтобы преградить им дорогу и не дать пройти намеченным десяток лет назад путём. Осторожно, чтобы не подавить маленьких чернышей, мы ставили ноги на их двустороннем шоссе и ржали, когда видели, как они начинают потихоньку сходить с ума и возвращаться. Потом мы решили, что те, которые вернулись домой, рано или поздно сделают новое шоссе. Но те, что ушли в бездну за перроном, уже не вернутся домой никогда. Мы пожалели муравьёв и прекратили нашу игру.

Вскоре подошёл поезд, и мы тоже вернулись домой.

Так мы проездили всю оставшуюся неделю: в Биркендорф на машине и назад на поезде, покупая билеты в необычном автомате. Интересно, что поезд всегда был пуст, не было даже кондуктора-проводника. Лишь один раз мы увидели старушечье лицо в пронёсшемся мимо первом вагоне, а ещё однажды — человека с портфелем и чёрным зонтиком, садящегося в один из последних вагонов. Куда ехали эти персонажи неназванных романов, навсегда останется загадкой.

В пятницу я сказал:

— Мы заработали тысячу марок на двоих и теперь можем смело немного покутить в Гамбурге.

И мы купили билеты «обратно».

«Биркендорф — Гамбург», восемнадцать тридцать за штуку.

И приехали в Гамбург.

Мы прогулялись по Рипербану, выпили пива в стриптиз-баре и в конце концов с русскими студентками из Гамбургского университета напились в их общежитии, в одну ночь перейдя Стикс туда и обратно.

А в понедельник случилось нечто непредвиденное, что и стало причиной появления этих клочков исписанной бумаги. Цепочка причин и следствий наверняка была длиннее, но я о ней ничего не знаю. Я знаю только, что в начале было слово. И слово было от шефа. И шеф по телефону сказал:

— Извините, ребята, но похоже, у нас больше нет для вас работы. Подъезжайте вечером за расчётом.

Мы позлились, но быстро отошли. Когда работаешь так, как работали мы, никогда не знаешь, когда работа закончится и когда тебя попрут из офиса (магазина, аптеки, автозаправки), поэтому дело это было уже привычным. В конце концов, теперь и на этом месте всё изучено и стало рутиной. Пора искать что-то новое и незнакомое. Место уборщика в гостинице или грузчика в пекарне. Так думали мы, неспеша доделывая оставшуюся работу, жуя подгоревшую пиццу в кафе на втором этаже и шагая по велосипедной дорожке вдоль шоссе, на котором соревновались в лошадях мерседесы и двухколёсные хонды. Так думали мы и уже представляли, как сменим чёрные жилетки на белые халаты или окровавленные мясницкие фартуки, подходя к вокзалу на час раньше обычного.

Что нам оставалось делать? Охотиться за муравьями? Загорать? Наблюдать, как пульсирует горячий воздух над уходящими в никуда, сливающимися в стрелку шпалами? Всё это мы уже не по разу проделали, каждый день ожидая поезда свои сорок минут.

Конечно, предметом нашего внимания оказался автомат по продаже билетов. Сначала мы забавлялись тем, что узнавали цены до Берлина, Штутгарта или Базеля. Мы набирали название города, и экран выдавал: «Биркендорф — Мюнхен. 123 марки 60 пфеннигов». Мы поначалу даже не подумали о том, что поезда на Мюнхен не должны были бы ходить через Биркендорф. Через десять минут мы обнаглели настолько, что задали автомату задачу с пунктом Б — Нью-Йорк, и только тогда глупый железяка, поняв, что вконец заврался, выдал нам: «Биркендорф — Нью-Йорк. 00 марок 23 пфеннига».

Не знаю, какие ассоциации пронеслись в поэтической голове моего бывшего друга. Может быть, в детстве он слишком увлёкся циклом рассказов Максима Горького про Нью-Йорк — «Город жёлтого дьявола», — но только он вдруг сказал, обращаясь, скорее, к стене с рекламой «Сникерса», чем ко мне:

— А что будет, если ему написать слово «ад»?

— Батарейки сядут, наверное, — сказал я. — Но давай попробуем.

И он написал. И автомат выдал:

«Биркендорф — Ад. 4 марки 20 пфеннигов».

Мы хохотали и матерились, держась за животы и глядя на эту дурацкую надпись. А потом решили взять по билету: в Ад и в Рай. Всё равно это был наш последний день в Биркендорфе, и никакие приметы уже не действовали. Да и кондукторов на этой ветке не было. А на тот случай, если бы один из них появился, мы решили играть дурачков, упирая на то, что, если билеты продаются, значит, это кому-нибудь нужно. То есть должна же существовать станция, до которой билет куплен. А если автоматы на станциях Государственных железных дорог такие тупые, то в этом виноваты никак не пассажиры, которые ими пользуются.

Билет в рай стоил 3,80.

Мы вышли на перрон с цветными бумажками в карманах. У меня был билет в рай, у моего друга — билет в ад. Так же, как неделю назад, пекло солнце, и мы снова сняли жилетки и белые рубашки и устроились на лавках, глядя в небо. Где-то в лесу птицы кричали о чём-то несбывшемся, а на шоссе за вокзалом проходили ежедневные и бессмысленные соревнования машин и мотоциклов. У горизонта, куда уходили рельсы, струился воздух — сверху вниз и снизу вверх. В небе плыло облако, похожее на рояль, а муравьи шли в пропасть за перроном — и обратно.

Когда подошёл поезд, мы встали и пошли к двери. Когда я уже поднялся на подножку, мой бывший друг бросился назад — он забыл на лавке свою жилетку. Схватив её, он забрался в соседний вагон…

Бессмысленно было бы продолжать повествование. Во-первых, потому, что воображаемый читатель уже давно и сам понял, что к чему. А во-вторых, потому, что и начинать было бессмысленно.

Конечно же, я не нашёл его в соседнем вагоне. Конечно же, мы никогда с ним больше не встретимся. Потому что он уехал по своему билету, а я — по своему, а билетов «обратно» нигде не продают, ведь наш путь, в сущности, всегда был только в одну сторону. И, наверное, не зря он захватил с собой жилетку — мне почему-то кажется, что там, где он сейчас находится, она ему пригодилась. А я оказался там, где вышел на первой же станции. Меня встретили девчонки, говорящие на каком угодно языке, только не на том, на котором я говорил в моей прежней жизни. Но я их понимаю, и они понимают меня.

Меня не интересует, кто или что они такое, эти девчонки, которые по утрам хихикают, готовя завтрак, а ночью не могут спать на спине из-за своих крыльев. И мне неинтересно, где, в действительности, я сейчас нахожусь и что станет со мною в будущем. Меня мучают совсем другие вопросы.

Куда бы мы приехали, если бы поехали в одном вагоне, не побеги друг к лавке с оставленной жилеткой? Может быть, мы просто вернулись бы в Шлезвиг и взяли расчёт у шефа? Это было бы вполне логично с точки зрения теологии.

Куда ехали те два пассажира, которых мы когда-то увидели? Доехали бы мы до Нью-Йорка за двадцать три пфеннига? Почему мой билет в рай стоил дешевле его билета в ад? И если бы я заказал станцию «Счастье», — очутился бы я здесь же или в другом месте?

Но самый-самый главный вопрос, который беспокоит меня по ночам, от которого я, как от удара током, просыпаюсь на огромной постели, освобождаюсь от рук спящих девчонок и иду курить на кухню, звучит так:

— Куда бы нас привёз поезд, если бы мы поехали зайцами?

8 – 9 октября 1999