к меню





Михаил Шлейхер

Маленькая немецкая история

     1.

Я? Я — русский.

Она? Она была бельгийкой.

Место боевых действий — Антверпен.

Их время не имеет значения.

Забавная история, насколько немецкая история может быть забавна. И насколько история с русским и бельгийкой в главных ролях может быть названа немецкой.

Она говорила, что учится в университете. Я ей не верил.

Я занимался тогда интересным делом, разработкой корпоративных дизайнов больших и малых компаний. Неважно, что это в точности такое, да в общем-то, и неитнересно. А она — она мне тоже не верила. Так мне даже больше нравилось. Я рисовал логотипы и веб-страницы, она думала, что я работаю на КГБ. Лучший принцип любовных отношений.

Хотя в моем немецком паспорте и было написано, что местом моего проживания является город на немецком севере, в действительности я жил тогда вне страны и по большей части даже вне самого меня. Может быть, это звучит немного плоско, но как мне объяснить это иначе? Тогда все мои чувства перетекали друг в друга так же, как перетекают друг в друга европейские территории. Внутри меня не было четких границ, не было того единого ядра мыслей, которое можно было бы называть моим я. Я смотрю из окна машины, на которой въезжаю в Бельгию из Франции, и вижу: дом с провалившейся крышей. И я не знаю даже, французский это дом или уже бельгийский. И тогда — тогда я вдруг осознаю, что в этом доме я уже однажды жил. Где-то на Украине, где я с другом занимался контрабандой рыбы. В этот момент я понимаю, что за логотип продам одному из моих клиентов (недавно открывшемуся банку). Рыбу, конечно! И слоган к нему: «Подводный мир финансов — это наш мир! Банк Фриц и сыновья»...

Чтобы стало немного понятнее, я все же впишу сюда время боевых действий: 2000-ый год. Начало дня. Лето.


     2.

Она сидела у окна в углу: каштановые волосы до плеч, глаза испуганной косули, ресницы, нос — все так, как я себе представлял. Солнце только что снизошло на Антверпенские улицы и девочка (я всех их называю девочками: красивые женщины всегда остаются девочками, пока в один момент не станут старушками) — девочка наблюдала за солнечными бликами, плескавшимися в оконном стекле.

Я спустился по трем ступенькам к стойке, взял две порции капучино и подошел к ее столу.

— Привет, — сказал я, сел напротив и поставил одну чашку перед ней. — Ты случайно не говоришь по-немецки?

— Говорю, — сказала она и посмотрела на меня с любопытством.

— Михаил, — представился я.

— Привет, Михаил, — сказала она. — Меня зовут Дженни.

— И что же ты здесь делаешь, Дженни?

— Сижу и жду, пока кто-нибудь не придет и не угостит меня кофе.

Я отпил глоток. Капучино был отменного качества. Как всегда здесь, в Западной Европе. Очень приятно.

— Ты всегда ждешь в этом кафе?

— То здесь, то там, — она неопределенно махнула рукой в сторону выхода. — Все зависит от солнца.

Улыбнулась.

Я посмотрел на заполненное солнцем окно.

— Спасибо за кофе, — сказала она.

— Не за что. Тебя угощяют каждый день?

— Не всегда, и не всегда это только кофе. И вообще-то, очень даже хорошо, если я не получу ничего. Тогда я иду обедать домой. Это все-таки немного печально, но, согласно Оскару Уайльду, в мире нет ничего прекраснее печали.

— Может, ты хочешь чего-нибудь поесть? — спросил я.

— Пару булочек с джемом. И один молочный коктейль.

Она так обворожительно улыбнулась...

Утреннее солнце так легкомысленно сеяло вокруг нас капли своего винного света...

А мой первый день в Бельгии начинался весьма многообещающе.

Я заметил у нее несколько веснушек на носу и нашел их очень подходящими.

Мы завтракали вместе, и она рассказывала мне, что можно было увидеть в городе. Старый замок у канала, улицу, полную магазинов с золотом и драгоценностями, частные художественные галереи и, конечно, зоопарк. Прежде чем мы встали и вышли в солнечный город, она спросила:

— А кто ты, собственно, по профессии?

— Я делаю людей счастливыми тем, что продаю им всего-навсего детские рисунки, — с улыбкой я позволил моему окурку исчезнуть в большой бездонной пепельнице у стола.

— А я учусь в университете, — сказала она.

     3.

Мы помним об очень многих вещах. Я знаю, например, что банка русского сгущеного молока в немецком «Скае» стоит две марки шестьдесят пфеннигов, а в датском двенадцать крон. Помню, сколько просила старушка, которая несколько лет назад хотела продать мне грибы на обочине одной из сибирских дорог. Тридцать рублей ведро. Но я не ем грибов и никогда не покупал их, ни у этой старушки, ни где-нибудь еще. Как и русское сгущеное молоко.

Я помню, как звали украинского полицейского, которому почти удалось задержать нас за контрабанду рыбы. У него был ствол, а у нас только длинные закопченные рыбы. В начале нашей беседы он по традиции представился, в конце лежал на земле, руки за головой, ноги в стороны. У моего приятеля был теперь его пистолет (который мы позже продали на рынке), а у нас обоих довольно мало времени, чтобы исчезнуть. Его звали капитан Сучко.

Из-за того, что мы забиваем голову подобным хламом, мы не можем упомнить по-настоящему важные вещи. Снова и снова я забываю дни рождения моих родителей и подруг. Это не значит, что имя какого-то полицейского мне важнее, чем день рождения моей девочки. Однако все выглядит именно так, и это сводит меня с ума и печалит одновременно. Я не помню, когда был день рождения у Дженни. Кажется, весной, если моя память еще не совсем выбилась из сил. Но я хотел бы знать это точнее, хотя и не могу поздравить ее. Знать просто так, чтобы быть хотя бы чуточку увереннее в том, что и сама она когда-то существовала. Числа — это те вещи, которые успокаивают нас, цивилизованных людей. У нас есть карманные телефонные справочники, блокноты, компьютеры, адвокаты, государство, весь этот давно рехнувшийся выдуманный мир вокруг нас. Собственно, только для того и потому, что мы всегда забываем что-нибудь важное. Но у нас в голове всегда, как заноза, торчит это: банка сгущеного молока две марки шестьдесят, ведро грибов тридцать рублей.

Дату ее рождения я в свое время, конечно же, не записал.

     4.

— Сегодня такой сумасшедший день! — сказала она.

— Кажется, это и правда так, — сказал я.

Мы были в замке, на улице с магазинами золота и драгоценностей, в частных художественных галереях и, конечно, в зоопарке. В замке мы целовались, на золотой улице смеялись над ортодоксальными евреями, которые были похожи на сгорбленных воронов, в галереях нам постоянно хотелось в туалет, а в зоопарке мы наблюдали за шимпанзе, которые без оглядки на детей воодушевленно оплодотворяли друг друга.

— Смешно, — сказала она и посмотрела на меня.

— Моя гостиница находится напротив вокзала... — сказал я.

...Когда мы проголодались, в Антверпене было уже довольно темно. Мы оделись и вышли. Спустились в то же кафе, в котором встретились утром. Три ступеньки, стол в другом углу: наш утренний столик был занят. Мы ужинали в первый раз.

— Завтра с утра у меня дела, — сказала она, когда официантка принесла вино.

— У меня тоже. Вообще-то я должен был уже сегодня появиться в КомТЕЛе. Но это ничего, не стоит их чересчур радовать, на всю работу мне понадобится неделя. Я не задержусь и завтра буду ждать тебя здесь.

Она задумчиво смотрела в потолок и морщила лоб. Я курил. Официантка принесла еду.

— Я буду к полудню, — сказала наконец Дженни и стала есть.

Я улыбнулся.

— Выпьем за нас.

— О’кей, — сказала она.

В молчании мы пили и ели. Вдруг она спросила:

— Значит, через неделю ты уезжаешь?

Я чуть не подавился. Об этом я еще и сам не думал.

— Да. Выходит так, — сказал я.

— Прекрасно, — сказала она.

Я поперхнулся снова.

— Ты действительно считаешь, что это прекрасно?

— Что ж с того? Если ты должен ехать, едь. Я просто думала, что это продлится немного дольше.

— Я тоже. Знаешь, я еще придумаю что-нибудь. Может быть, я останусь. Еще на какое-то время.

— Ничего-ничего, едь — сказала она.

Я скрипнул зубами: что-то в этом роде я уже слышал. Но я никогда не знал, что мне на это ответить.

— Ты переночуешь у меня? — только и спросил я после паузы.

— А как ты думаешь? — ответила она. — В конце концов, у нас есть только одна эта неделя.

     5.

На следующий день она ушла из отеля первой и на прощание сказала с улыбкой:

— Передай от меня привет своим кэгэбэшникам!

Антверпен был одним из тех городов, в которых у меня появлялось постоянное, почти детское ощущение какой-то близкой и очень возможной встречи, самой романтичной, самой грустной и все-таки самой счастливой в жизни. Вот-вот — через минуту, через мгновение — в узком проходе между домами со ступенчато законченными фронтонами, под бронзовой статуей средневекового генерала, на площади перед Храмом Любимых Женщин. Или просто в магазине, где я покупал батарейки для моей камеры. Всюду в таких городах мне начинает казаться, что очень скоро и совершенно случайно я встречу маленькую часть всеобщего чуда, которая вдруг направит мою жизнь в совсем иное русло.

Я направился к КомТЕЛу, где у меня был срочный заказ на модернизацию их корпоративного дизайна. Солнечные улицы, улыбающиеся люди, цветные крыши, исследующие бездонное небо своими антеннами. Таким же бездонным и синим, как небо, было ощущение счастья, которое вместе со мной путешествовало по городу. Я ведь так люблю это — быть счастливым...

Здание моих заказчиков было одним из самых высоких в Антверпене, а их шеф — одним из приятнейших людей, которых я когда-либо встречал. Все складывалось наилучшим образом, формальности были быстро улажены, и около одиннадцати я уже сидел в кафе с ноутбуком и листал типографический атлас, выбирая шрифт. Мотив для логотипа еще не пришел мне на ум, и я оставил его на потом. Около часу я заказал через интернет красивую гарнитуру от Лайнотайпа, и у меня появились первые мысли насчет структурной организации новой веб-страницы. Я попросил принести что-нибудь из обеденного меню и третье пиво. Мой карандаш упал на пол, я наклонился за ним, а когда поднялся, — увидел ее.

Она стояла в дверях в солнечном свете и искала меня глазами испуганной косули. Каштановые волосы до плеч, ресницы, нос. Внезапно я понял, что за логотип я сделаю. Лучший логотип всех времен.

     6.

— Я больше никогда не буду ждать в этом кафе, — сказала она в среду.

— Почему? — спросил я в четверг.

— Это ужасно сидеть здесь и ждать, когда я точно знаю, что ты не придешь, — сказала она в пятницу.

— Я тебе позвоню, — сказал я в субботу. — Не грусти, пожалуйста. И знаешь что? Я думаю, мы еще увидимся. В конце концов, Германия не так далеко, и я приеду снова. Тогда мы посмотрим, что можно будет сделать. А теперь пойдем. Ты хотела показать мне какой-то лес.

— Парк, — сказала она, отвернувшись.

Тогда я действительно думал, что вернусь. При этом я даже не замечал, что у меня нет ни адреса Дженни, ни ее телефона. Я бы не сказал, что мне не везло с женщинами. Я боюсь, им всегда не везло со мной. Но именно поэтому сам я все чаще чувствую себя несчастным.

Скорее всего я — не более чем генератор идей. Все хорошее, что я вижу и чувствую, я глотаю, как фабрика по сжиганию мусора, и перерабатываю в детские рисунки. «Дай мне имена и я создам оставшийся мир!» — гласит слоган на моем веб-сайте.
Конечно, с тех пор я никогда больше не был в Антверпене. И даже если бы поехал туда, я, по всей вероятности, не встретил бы Дженни. В том кафе ее больше нет, а у меня нет ни ее адреса, ни телефона.

Есть лишь одно, что меня успокаивает: я подарил ей лучшее, что мог подарить. Большой дом со стеклянной крышей, в которой солнечные блики плещутся, как в бассейне. Буквы «ComTEL» высоко в синем небе. И фирменный знак над ними. Улыбающееся лицо Дженни, нарисованное десятью легкими оранжевыми штрихами. Лучший логотип для «клиентоугодливой» телефонной компании.

В воскресенье я уехал. Можно сказать, домой. И вплоть до немецкой границы я думал о КомТЕЛе, о кафе на вокзале, об Оскаре Уайльде и о глубинах печали. Я размышлял о том, бездонна ли печаль так же, как счастье, или, быть может, еще глубже. Как, например, черная пепельница у стола в маленьком затерянном кафе? Я думал о погоде. И о Дженни. Конечно, о Дженни...

У границы я съехал с шоссе в неправильном месте и упустил момент, когда Бельгия стала Германией. Неделя закончилась дождем, и вблизи Штутгарта я вынужден был заночевать. В маленьком отеле с темно-зелеными стенами и без завтрака.

Где-то здесь подходит к концу и моя маленькая немецкая история. Такая короткая история. Может быть, даже слишком короткая — и без того самого ядра или остова, который вообще делает простую историю историей с большой буквы. Мы помним многое, но и забываем тоже очень много. Возможно, я просто забыл и это что-то. Именно поэтому я сейчас в Германии, а она... Честно говоря, я не представляю, где она теперь может быть.

То здесь, то там... Все зависит только от солнца.

 

25_27 июня 2001 г.
перевод с немецкого декабрь 2004 г.

© 1975 - ...  by  M_Schleicher & The Schleicher_Farm